Редьярд Киплинг - Отважные мореплаватели [Отважные капитаны]

— Спасите! Мы идём ко дну!

— Мы? — задыхаясь, спросил Гарвей.

— Нет. Чья-то чужая шхуна. Звони! Мы пойдём на помощь! — сказал Дэн, быстро спуская шлюпку.

Менее чем через минуту все, исключая Гарвея, Пенна и кока, ушли на шлюпках. Сломанная фок-мачта какой-то шхуны плыла по течению. За нею показалась какая-то зелёная шлюпка. Волнами её ударило о корпус шхуны; казалось, она просила, чтобы её взяли, приютили. Вот проплыло чьё-то туловище в синей куртке, но только туловище, без ног. Пенн побледнел, как полотно. Гарвей звонил, как безумный, боясь, что вот-вот их шхуна тоже пойдёт ко дну. Когда рыбаки вернулись и Дэн окликнул Гарвея, мальчик пришёл в себя.

— «Дженни Кушмэн» перерезало надвое, — чуть не рыдая проговорил Дэн. — В четверти мили отсюда. Отец спас старика. Других никого не видно. А со стариком был сын. О! Гарвей! Гарвей! Я не могу вынести этого! На моих глазах…

Он спрятал лицо на груди Гарвея и зарыдал. Тем временем остальные рыбаки втащили на шхуну какого-то седовласого старика.

— Зачем вы спасли меня? — стонал он. — Диско, зачем ты меня вытащил из воды?

Диско положил ему на плечо свою могучую руку. Взор старика дико блуждал, губы дрожали. Вдруг вышел и заговорил… кто же? Пенсильвания Прэт, он же Гаскинс Рич или Витти, как приходило на память дяде Сальтерсу. Лицо его странно преобразилось. То было не лицо безумного, а лицо мудрого старца.

— Бог дал, Бог и взял, — заговорил он громко. — Да святится имя Его. Я был, я и сейчас — служитель Господа. Пустите его ко мне!

— Вы служитель Божий? — сказал старик. — Так умолите Бога, чтобы Он вернул мне сына! Пусть Он вернёт мне мою шхуну, стоившую тысячу долларов, и тысячу центнеров рыбы! Если бы вы не спасли меня, вдова моя никогда не узнала бы о случившемся. Теперь я сам должен рассказать жене все!

— Не надо рассказывать, Джэзон Оллей, — сказал Диско. — Лучше приляг теперь!

Трудно найти слово утешения для человека, который потерял в полминуты сына, трехмесячный заработок и шхуну, дававшую ему средства к жизни.

— Все это были глостерцы, не правда ли? — спросил Том Плэт.

— Ах, это все равно, кто бы они ни были! — сказал Оллей, отжимая свою мокрую бороду. Потом он запел:

Счастливы птицы, которые летают и поютВокруг Твоих алтарей, о Всемогущий!

— Пойдём со мной вниз! — сказал Пенн, как будто имел право приказывать. Взгляды их встретились, и Оллей несколько секунд стоял в нерешительности.

— Не знаю, кто вы такой, но я пойду за вами, — покорно сказал он наконец. — Может быть, я ещё и верну что-нибудь из девяти тысяч потерянных мною долларов.

Пенн пропустил его в каюту и закрыл дверь.

— Это не Пенн! — воскликнул Сальтерс. — Это Джэкоб Боллер, и он вспомнил про Джонстоун. Никогда не видел я ни у кого таких глаз. Как быть теперь? Что я буду теперь делать?

Из каюты доносились голоса Пенна и Оллея. Они говорили одновременно. Но вот Пенн стал говорить один: он молился. Сальтерс снял шляпу. Пенн поднялся на дек, где стояла вся команда шхуны. Крупные капли пота блестели на его лице. Дэн все ещё стоял у штурвала и всхлипывал.

— Он больше не узнает нас, — вздохнул Сальтерс. — Опять надо начинать все сначала, и шашки, и прочее. Что-то он мне скажет?

Пенн начал говорить, и видно было, что он обращается к ним, как к чужим людям.

— Я молился, — начал он. — Народ верит в силу молитвы. Я молился, чтобы Бог сохранил жизнь сыну этого человека. Мои дети утонули на моих глазах, жена и дети. Человек не может быть мудрее своего Создателя. Я никогда не молился за спасение жизни своих детей, но за сына этого человека молился, и он будет возвращён ему!

Сальтерс со страхом смотрел на Пенна, желая угадать, вспомнил ли он прошлое.

— Долго я был сумасшедшим? — спросил вдруг Пенн. Губы его судорожно искривились.

— Что ты, Пенн! Ты никогда и не был сумасшедшим, — сказал Сальтерс. — Ты был немного расстроен!

— Я видел, как плыли дома и разбивались о мосты. Больше ничего не помню. Давно это было?

— Я не могу вынести этого! Не могу! — всхлипывал Дэн. Плакал также и Гарвей.

— Лет пять тому назад! — отвечал Диско дрогнувшим голосом.

— Значит, все это время я был обузой для кого-нибудь. Назовите мне этого человека!

Диско указал на Сальтерса.

— Ты вовсе не был обузой! — вскричал моряк-земледелец, всплескивая руками. — Ты зарабатывал вдвое больше, чем стоило твоё содержание, у тебя есть свои деньги, Пенн, кроме половинной части в моей доле дохода от шхуны!

— Вы хорошие люди. Я вижу это. Однако…

— Милосердная Владычица! — прошептал Долговязый Джэк. — И он столько времени жил с нами. На него наслали порчу. Тут дело не обошлось без колдовства!

В это время послышался звон колокола какой-то шхуны, и чей-то голос закричал в тумане:

— Диско, ты слышал про случай с «Дженни Кушмэн»?

— Они спасли его сына! — вскричал Пенн. — Хвалите Бога!

— Мы вытащили Джэзона, он у меня на шхуне, — сказал Диско дрожащим голосом. — Не нашли ли вы ещё кого-нибудь из погибших?

— Нашли одного. Он плавал среди обломков шхуны. Его немного оглушило в голову.

— Кто это?

Все ждали ответа с замиранием сердца.

— Думаем, что это Оллей-сын! — послышался ответ.

Пенн поднял руки к небу и сказал что-то по-немецки. Гарвею казалось, что от лица Пенна исходят лучи света.

— Послушайте, господа, вы нас вчера порядком отделали! — продолжал голос со шхуны.

— Сегодня нам не до насмешек! — отвечал Диско.

— Знаю. Но признаться, нас опять несло течением куда попало, когда мы наскочили на молодого Оллея!

Это была неисправимая «Кэри Питмэн», и со шхуны «Мы здесь» послышался неудержимый хохот.

— Не передадите ли вы нам старика? Вам он, пожалуй, и не нужен. А нам тут не справиться одним. Мы о нем позаботимся. Он женат на тётке моей жены!

— Я дам вам, чего попросите! — сказал Троп.

— Да нам ничего не нужно, вот разве только якорь, который бы не срывался. Молодой Оллей пришёл в себя и беспокоится. Пошлите-ка нам скорее старика!

Пенн вывел старого Оллея из столбняка отчаяния, который нашёл на него, а Том Плэт переправил его на другую шхуну. Он ушёл, не простившись, не сказав ни слова благодарности, не зная, какая радость его ожидает. Туман сомкнулся за ним густою стеною.

— А теперь, — сказал Пенн, глубоко вздыхая, как бы перед началом проповеди. — А теперь…

Возродившееся на мгновение тело снова бессильно опустилось. Меч, после того как миновала надобность, снова вложили в ножны. Взгляд потух. Голос снова понизился до обычного жалобного шёпота.

— Теперь, — сказал Пенсильвания Прэт, — не сыграть ли нам, м-р Сальтерс, в шашки?